«Мама, здесь хорошо кормят». Врал и не краснел. Но так было нужно»

Юра (имя нашего собеседника изменено — С.) очутился в неволе еще в 2021-м. Его обвинили в «организации массовых беспорядков» — за слова, написанные в соцсетях на эмоциях в разгар протестов 2020 года. Выбивали пароль от телефона. Склоняли к «сотрудничеству». Внесли в списки и «террористов», и «экстремистов».

Он не признал вину. Не писал прошения о помиловании. Не стал частью тюремной системы доносительства. Как, впрочем, и не считает себя героем из-за пережитого в неволе. Он просто один из беларуских политзаключенных, кто прошел этот путь, не сломался и сохранил себя. А сегодня пытается начать жить вновь на свободе — в других условиях и в другой стране.

Про чаты, почему не уехал и «встречу» в родительской квартире

— Мне, наверное, было легче по сравнению с другими. Я по характеру интроверт, возможно, даже социофоб. Но эмпатия у меня есть — и в 2020 году я не смог промолчать, написал то, что написал — ну и оказался, где оказался. Хотя если бы я знал, что этот чат выставят на публику — наверное, постарался бы лучше подобрать слова, быть более красноречивым, — говорит беларус.

За ним «пришли» спустя почти год. И хотя внутренний голос нашептывал, что стоит уехать из страны, Юра признается: на фоне преследования журналистов и независимых медиа казалось, что до простых комментаторов вроде него никому и дела нет. Поэтому телефонный звонок с криками «Откройте, милиция!» и угрозами выбить входную дверь застал врасплох.

— Тем более, и дверь-то была не моя, — слабо улыбается Юра, — а родителей. Пришли по адресу моей прописки. И так обидно стало, как раз недавно новую железную дверь им поставили — говорю, мол, не надо выбивать, через 10 минут подойду.

Позвонил родителям, те были на даче. Мама сразу сказала: собирай вещи, уезжай к родственникам через Украину. А родители мои в курсе всех наших событий (мама даже проходила по «административке»). Но я все-таки пошел к ним домой, тут меня и повязали — ГУБОП и ОМОН.

Хотя ничего жесткого не было. Я слышал истории, как за отказ дать пароль от телефона о человека тушили «бычки» и угрожали семьей. В моем случае — один хороший удар, пара пощечин, наступили сверху и криком просто вынудили.

Юра, к слову, настоял на снятии побоев и обратился в суд, но тот в возбуждении уголовного дела против силовиков отказал. А дальше — разлука с семьей, непонимание происходящего, надежда на то, что дадут 10 суток и отпустят — но нет. Приговор суда — 6 лет колонии усиленного режима.

Не говорить с акулой о правах человека

—  В СИЗО человек еще как будто наполовину свободен внутри, его особо не трогают: ложишься спать вовремя, даешь доклады как положено, и живи как хочешь. Я там еще отбыл шесть суток в карцере с «повышенным комфортом», с матрасом ночью.

А колония, ИК-2 в Бобруйске — другое дело. Слухи доходили еще от людей, которые приезжали на так называемую «раскрутку» (то есть уже сидели, и какую-то дополнительную статью им вменяли). И я был уже подготовлен к тому, что там каждый сам за себя.

Когда только приехал, была какая-то «оттепель», от политзеков отстали. Конечно, длительных свиданий по умолчанию не давали, но общаться между собой не запрещали.

Потом, если помните, началась охота на книги «экстремистской направленности», из библиотеки забрали даже учебники иностранных языков и книги «иноагентов».

И постепенно гайки стали закручивать, вызывать в оперотделы и «советовать», мол, не общайтесь ни с кем. А если очень хотите — приходите к нам и общайтесь, или можем дать список людей, с кем вы можете общаться.

Понятно: оказавшись в пасти акулы, декламировать ей права человека бессмысленно — надо как-то выживать. Я видел, как люди в такой ситуации пытаются бороться с системой, на местном жаргоне — «рамсят». И где они оказываются.

Поэтому — я выбрал общение с книгами. Много читал. Много ходил туда-сюда по коридору, в хорошую погоду по улице, занимался спортом. 1,5 года мне удалось продержаться и не быть «злостником», я носил так называемый треугольник — нашивку, которая обозначает принадлежность к клубу досуга.

Впрочем, каждые полгода, говорит Юра, ему «вешали» одно нарушение — просто потому, что так положено, не может «политический» их не иметь.

Начальник отряда прямо сказал: ты же сам понимаешь («это самая нелюбимая фраза моей мамы»). Урезали отоварку — было 5 базовых величин, стало 2, но это беларуса не сильно задело. «В принципе, моя стратегия работала», — говорит он.

Образцовый заключенный, он же «злостный нарушитель»

Летом 2024 года, когда Лукашенко «помиловал» 30 человек, по колонии пошли слухи: будут предлагать писать прошения и другим — соглашайтесь, могут отпустить.

— В октябре меня вызвали «на кабинеты», и какой-то гражданский под диктофон предложил «просто открыто пообщаться», — вспоминает Юра. — Я понимал, что нужно, видимо, сидеть и дрожать, так как решается моя судьба.

Но по натуре я такой человек: когда начинают давить, не люблю показывать страх, начинаю отвечать. И услышав, что меня посадили, потому что «слово — это действие, а за действия надо отвечать», парировал, что судить за слова как за убийство, приравнивать к погромам и поджогам — я не могу с этим согласиться.

Еще спросили, почему я не написал прошения о помиловании. Говорю, так никто не предлагал. Да и вообще: я не многодетный, не смертельно болен, под ваши критерии не попадаю. А что бы я делал, если бы меня отпустили? Ответил, что уехал бы из страны, скорее всего. Потому что в нынешних условиях — мы не сживемся.

У нас в Бобруйске была история, как два парня писали прошения. Были даже на хорошем счету у администрации, начальники отрядов написали хорошие рекомендации — а через неделю вместо помилования одного человека «раскрутили» по 411 статье и дали дополнительный срок, а за ним и второго.

После этого начальники уже никому не «помогали», чтобы больше не навредить.

А вот Юре та «беседа» с безымянным штатским аукнулась. И вовсе не помилованием, а усиленным давлением со стороны администрации. Он вдруг быстро стал злостным нарушителем — то якобы не побрился, то будто спал днем на скамейке, то сумки не там поставил.

Итог — 22 суток ШИЗО, потом еще 15. Хотя даже в этом случае, говорит он, «относительно других это все мягко было, я не спорил, понимал, что очевидно, есть приказ».

— Четыре дня рождения и четыре Новых года я встретил там. Первые два года — отмечал, потом не праздновал. Про день рожденья вообще старался не говорить — «Фантой» и вафелькой отпраздновал и лег спать. А так праздники делались, но не с нами.

Человек, который должен был «смотреть» за Юрой, за хорошее отношение и кофе поработал «шпионом в системе». Он и намекнул, что за беларуса взялись всерьез после «беседы» о помиловании, все искали, к чему прицепиться. Интересовались, в том числе, как отметил праздники — а оказалось, что никак. И еще один рычаг давления не сработал.

К весне 2025-го его попытались отправить на уборку туалетов — это в неволе означает «низкий статус», по сути, окончательный приговор на ужесточение условий наказания. Но и отказ — нарушение, повод наказать дополнительным сроком или тюрьмой. Такая ловушка без хорошего выхода.

Начальники намекнули Юре: извини, мы сами люди подневольные, выполняем приказы. И — снова судили и отправили в крытую тюрьму, заменив наказание на более жесткое. Так что недавнего «помилования» и принудительного вывоза ничто не предвещало.

Медицина, резина и «царская» зарплата в 1 рубль

— «Промка» в некотором смысле была даже спасением. Рвать резину — не самое тяжелое занятие. Хотя техника безопасности очень сильно хромает, конечно.

Я видел человека, оставшегося, по сути, без глаза — корд отскочил и влетел в глаз. А пластмассовые защитные очки, хоть их и обновляют раз в полгода, очень сильно затираются, и работать в них — в перспективе утратить зрение вообще. Так что многие рискуют работать без очков.

А так что, резина и резина. Взял плоскогубцы и тянешь себе, такой даже антистресс, как будто газету рвешь. О чем-то своем думаешь, никто тебя не трогает.

С нормой в основном проблем не было. Иногда только приходилось торопиться и работа становилась, так скажем, менее приятной, чем могла бы.

Зато и зарплата на резине, как мы узнали у Юры, «царская» — 1 беларуский рубль в месяц. «На спички хватало», — улыбается он. По бумагам выходило больше, но в реальности заключенные этих денег не видят, заработанное якобы идет на содержание и питание самих узников.

Однажды сидельцам пришлось «скинуться» на новый насос: вода в старом здании еле-еле «доходила» до 3 этажа. А потом выяснилось, что дело не в насосе, а в перенаселенности ПК, устаревших коммуникациях и чересчур узких трубах.

Что называется, всю систему нужно менять — и не только в Бобруйской колонии.

Потом у политических перестали принимать даже сигареты (за них можно было получить поощрения, в не положено). Да что сигареты — за приветствие, рукопожатие можно было запросто «уехать» в ШИЗО.

— В плане здоровья мне, считаю, повезло, серьезно не болел. До посадки было больше вопросов, а тут и диета, и режим дня — даже открыл новые свойства организма.

Хотя знаю, что с таблетками была беда, все время боролись с торговлей препаратами. Обычным заключенным таблетки приходилось выпрашивать. Если температура, могли дать два дня «отлежаться», с более серьезными жалобами — и неделю.

Для сравнения, в тюрьме Могилева начальник медчасти, «профэссор» лет за 80. Ему говорят: доктор, у меня голова болит, он водит руками: нет, у тебя не болит голова.

Или: Михалыч, температура. — «А что мне сделать, голову тебе открутить?»

Есть арестанты, которые умеют общаться с «эскулапами», а к остальным — снисходительно-пренебрежительное отношение.

О войне, «патриотическом перевоспитании» и «экстремистском» радио

— О начале войны услышал где-то спустя неделю, по радио. Уже был осужден, а в «осужденке» было попроще с техникой, и у нас оказалось маленькое портативное радио.

Вечером, когда переставал ходить общественный транспорт и работать крупная техника, помех становилось меньше. И я с нар, достав антенну, ловил волну «Радио Свобода». По сути, про войну мы слушали в прямом эфире: кто куда направляется, сводки боевых действий.

Не забуду репортаж, кажется, из Львова — когда Украина начала отвечать и где-то теснить россиян, и журналисты ехидно отмечали: что, мол, Вова, обломал зубки, уже не «Киев за три дня»?

Было тревожно за далекую родню в Киеве — раньше мы не общались, а после моей посадки они нашлись, передавали приветы. Говорят, даже старенькая бабушка стояла в киевской квартире с оружием, ждала, чтоб «не пустить москалей».

На тот момент у меня почему-то не было сомнений, что Украина сможет дать отпор. Что перейдет в затяжную войну, которая продолжается почти четыре года, и представить себе не мог.

А когда нас вывозили из Беларуси и ехали через Чернигов — на своей шкуре буквально ощутили, насколько это страшно и как тяжело бесконечно жить в режиме воздушных тревог и бомбежек.

В Бобруйской колонии, говорит Юра, ни слишком усердствовали с тем, чтобы «перековать» заключенных — показывали различные фильмы с профилактикой преступности, но чаще о вреде наркомании, нежели с патриотическим посылом: «Видно было, что им самим неохота это делать, читать нудным голосом по бумажке, проводить беседы».

Родные, разлука и как бросил курить

— Бобруйская колония очень далеко от моего родного города. И с родными мы за это время так и не свиделись. Хорошо, что мне заранее сказали, чтобы даже не рассчитывал на длительные свидания — срыв встречи был бы ударом для родителей. А сотни километров в дороге ради пары часов краткосрочного свидания — это того не стоило.

Письма в СИЗО не проходили. Мы сидели там вместе с Денисом Ивашиным (к сожалению, сейчас не знаю ничего о его судьбе), и пока шли письма мои, я «от себя» отправил было письмо его жене. Но похоже, мои письма шли в никуда.

Так что оставались только видеозвонки.

…Что помогало не опустить руки? Обещания, которые давал родным и самому себе. В первые месяцы, как я оказался в лагере, узнал: умер мой брат. В 40 лет у него просто остановилось сердце. Было очень больно. Даже обращался за помощью психолога и пил таблетки. А потом решил, что больше не стану — лучше сделаю подарок себе и родным и займусь собой. И бросил курить.

Вообще, запретил себе раскисать. Я понимал, что есть два родителя, немолодые люди с инвалидностью, о которых нужно позаботиться.

Поэтому на звонках я улыбался, шутил. Когда они плакали, всячески утешал и показывал, что у меня все нормально, чтобы они не беспокоились ни о деньгах, ни о здоровье, ни о чем. Говорил: мама, здесь хорошо кормят — врал и не краснел, конечно, но так было нужно. Отца ругал, что мало двигается и дымит, как паровоз. Маму подбадривал. И только потому, что мои родные все выдержали — выдержал и я.

Сейчас, если честно, это мой самый главный страх: если что-то с ними, то как мне быть, что делать? Общался с парнишкой из полка Калиновского, которого «взяли», когда он приехал похоронить мать. Не могу пока ответить сам себе, как поступить в такой ситуации. Только надеюсь, что с родными все будет хорошо, и постоянно держу с ними связь.

Родители уже улыбаются. Друзья пишут (хотя многие, понятно, «отвалились», но те, кто остался, еще ценнее).

Конечно, дико по ним скучаю. Хотя во снах не вижу. Раньше во сне «ездил» по родному городу, по любимым районам, сейчас перестал видеть сны вообще. Засыпаю, как будто кто-то нажал кнопку.

Мамины пельмени и чебуреки — боже, это самая вкусная еда на свете, как я по ним скучаю! По даче — ее мы с отцом строили своими руками, она очень уютная, по-европейски сделана: не огород, а мангал, зона отдыха.

Тюрьма понемногу отпускает. Некоторых вещей даже не хватает — там ты был строгим начальником сам над собой, заставлял себя заниматься спортом, а на воле где-то уже и ленишься, проспишь. Планирую этого «начальника» в себе вернуть, дисциплина и режим дня очень важны для планов, которые я пытаюсь строить на жизнь.

О планах Юра говорит осторожно — конечно, и раньше думал о том, что будет после окончания срока колонии, но это «после» касалось жизни в Беларуси, а «гуманный» режим все переиначил.

— Хочется верить, что наша страна, если и не примет европейскую направленность, то хотя бы будет такой выбор. Что у нас будут представители в политических кругах, которые укрепляют сотрудничество с Европой — чтобы беларусы могли приезжать работать сюда, в Польшу, Чехию, Австрию и так далее — и возвращаться в Беларусь без страха и ограничений.